Below are the 20 most recent journal entries recorded in Eugene Sukharev's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Monday, March 17th, 2008
4:40 pm	саша кабанофф http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2008/3/ka5.html Отличные стихи. Рекомендую всем, кто не видел.  (Comment on this)
4:35 pm	саша кабанофф http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2008/3/ka5.html Отличные стихи! Рекомендую всем, кто не видел. (4 Comments |Comment on this)
Monday, February 11th, 2008
9:45 pm	ПОВОЛОКА   В прежней жизни было проще, Голодней, лютей и резче, Жили, как живые мощи, Спали, как живые вещи, Сны рождались, как живые, Как живые, шли на убыль, С неба в улицы кривые Ночи сыпались, как уголь, Разгораясь, угасая Вместе с холодом, простертым Там, где гончая борзая По надмирным мчится нордам, Не суля поживы легкой Ни охотнику, ни зверю, Созерцая с поволокой За потерею потерю…   В этой жизни все сытнее, Оттого и нет ответа, Как делить отныне с нею Части общего сюжета, Части общего беззимья, Общего иноязычья, Где осталось только имя, Насекомое и птичье, По сравненью с тем, что было Теплокровным, человечьим, Лишь бы дальше не щемило, Если некуда и нечем, Пусть какая-никакая, Ты ж любил ее, заразу, Из руки не выпуская Телефонную пластмассу.   11.02.08   (3 Comments |Comment on this)
Thursday, January 3rd, 2008
10:50 am	КАК ВАМ КАЖЕТСЯ, УВАЖАЕМЫЕ ФРЕНДЫ, ГОСПОДА ПИСАТЕЛИ,  нужны ли в эпоху космических кораблей и "соло на IBM" ЧЕРНОВИКИ? То есть, авторская работа  с ними? Или — стер файл и заменил?..  Это я к тому, что появилась у меня идейка для статьи... Пишите, жду. (23 Comments |Comment on this)
Friday, December 28th, 2007
4:04 pm	НУ, И... С НАСТУПАЮЩИМ НОВЫМ ГОДОМ, Е-С-С-НО... (2 Comments |Comment on this)
Sunday, December 23rd, 2007
7:33 pm	А ВОТ И РОЖДЕСТВО... Поздравляю всех — вне званий,  титулов, должностей и конфессий... (10 Comments |Comment on this)
Friday, November 9th, 2007
11:35 am	Из новых стихов Михаила Щербакова. Безупречные... * * * Без выходных, в три смены, конец квартала, своя гордыня. Гвалт за окном и грохот, сдают объект, строители страх проворны. С десяток зим тому здесь была пустыня. А нынче улица Красных Зорь: этажи, балконы, антенны, средние волны.   Диктор сулит концерт по заявкам чьим-то в двенадцать с чем-то. Я не писал заявок, но слушать стану, жуя сухомятный полдник. Искал разбавить, шарил в шкафах, но тщетно. Остался лишь полусладкий вздор от гостей вчера или ране - кто их помнит.   Кто их поймёт внезапных: зачем возникли, чего хотели? Тратились, рылись в адресном, только бы снять ленивца с кушетки шаткой. Дорогой мёрзли, вязли в снегу, холодели. На предпоследний пешком ползли, отключён подъём, что-то там не в порядке с шахтой.   Вздор по чужим заявкам, а щёлкнуть жаль, уж одно к другому. Не повезло с напитком, так пусть певицу зовут Изабеллой тоже. Не всё чинить допросы себе дорогому, не век терзаться, зачем вчера, а равно и ране жил, мол, как жить негоже.   Да, мельтешил, слонялся, ломал хлеб-соль, не растя колосьев. Незачем было жить, низачем и не жил. Имел, что лежало плохо. Чужую воду брал из чужих колодцев. И то не так чтобы очень брал, сторонясь размаха, успеха, переполоха.   Эх, бирюзовые, золоты колечики, где вы, чьи вы? В адресном не узнаешь, не намекнут вино и певица, тёзки. Погасли зря среди лебеды и крапивы приметно памятные когда-то цветные девичьи-птичьи глазки и слёзки.   Завтра, вчера, всегда отключён комфорт, высоки ступени. Выйдешь по что-нибудь, а наверх ползи потом без подъёмной клети. Само собой грехи, так ещё колени, то те, то эти грозят сумой при оплате в должной валюте, не те, так эти.   2007   * * * На тринадцатый день календарь стушевался, и время повисло отвесно. Жили в нём и не ведали мы ни о том, сколько нам до отъезда, ни о том, доживём ли.   А когда от неведенья мне и тебе почему-либо делалось не по себе, до заката пустую покинув гостиницу, шли мы в деревню. Словно снеди и вправду хотели простой, что осталась ещё от недели Страстной, то есть местной еды, впрочем, столь же безрадостной, сколь и густой.   А природа цвела, и на пасеке ульи гудели, как струны в рояле. А в воде, вдоль которой мы шли, неподвижные рыбы стояли, шевеля только ртами.   Но иною казалась еда, чем ждалась, и над заводью заросль кололась и жглась. И не пресной от берега веяло мелью, но далью и солью. Намечалось начало всего, что затем, и душа совпадала с немыслимо чем, и мерещилось ей, будто небо рыдало над этим над всем.   Ничего-то оно не рыдало, скорей хохотало оно и глумилось. Да не вслух, не для нас - высоко, а неведенье сладко дымилось, как река, то есть рядом.   И случись нам скатиться в неведенье то, чтобы там воплотиться немыслимо в что, ничего-то с собою не взяли мы, кроме бы этих каникул, чей напев был неладен и голос хоть брось, где не всё то цвело, что кололось и жглось, где ничто не умело как следует сбыться, и вот не сбылось.   Где и выжили мы бы едва ли, но где неподвижные рыбы стояли в воде, как во сне, обнимающем вечность, но длящемся меньше секунды, где душа лишь себя не боялась одной и надменное небо смеялось над мной, но грозой не лилось и глазам не являлось, плыло стороной.   Плыло стороной.   2007         (5 Comments |Comment on this)
Tuesday, August 21st, 2007
10:30 pm	ЭПИЧЕСКИЕ УРОКИ МИХАИЛА ЩЕРБАКОВА     I   Еще в середине восьмидесятых годов один неудачливый щербаковский персонаж, «капитан бравый, но отставной… назвал сына Павел, а дочь Нинель». На семантическую двойственность этих имен, разъясняя авторскую аллюзию, обратил внимание Лев Аннинский в эссе о поэте: «Нинель — имя отраженное, читаемое зеркально, справа налево. Павел — псевдоним, павший на Савла по дороге в Дамаск»... Такая двойственность есть не что иное, как уход от традиционного для российской поэзии элегического способа мышления; это чужесть, безадресность по отношению к лирическому сюжету — и шаг навстречу сюжету эпическому, ибо дар поэта именно таков, начиная с юношеских «Ветра» и «Февраля» (1980, 1981) и заканчивая «Цыбиным» и «Тиром «Баярд» (2006). Стихотворец Щербаков сочиняет песни и сам их исполняет. Песня — тоже своего рода эпос, поскольку она позволяет автору посмотреть на себя со стороны, «уйти в артисты», создать «театр одного поэта». В таком театре автор сам становится одним из многих персонажей — с большим или меньшим от них отчуждением. Так работали Галич, Ким и Высоцкий; лицедейства у них было много — не в последнюю очередь потому, что отцы-основоположники жанра профессионально завязаны были на театре и кино. А главное — хрущевская «оттепель» явила на свет новую поэзию и новых, не знаемых доселе персонажей, нашедших в ней свое место. Так теперь работает Михаил Щербаков, с той существенной разницей, что лицедейство его — целиком в единении музыки с изящной словесностью, а это единение — уже качество Окуджавы. Щербаков, имеющий «лица необщее выраженье», — поэт, дикция и просодия которого сродни слаженному оркестру. Иосиф Бродский дал нашей лирике большие, порою многочастные стихотворения — почти поэмы. Эпик Щербаков уже в новейшие времена всерьез озаботился их новым формообразованием. Альбомы последних лет «Ложный шаг» (1998), «Deja» (2000), «Once» (2001), «Если» (2002) и «Райцентр» (2005) мыслились и осуществились именно в этом ключе; щербаковские слово и музыка его и создают. Пьесы-фрагменты в циклах Щербакова явлены с большей или меньшей взаимосвязью. Ощутимее всего она видится в творческой кульминации поэта — альбоме «Deja», где каждая последующая пьеса есть продолжение и развитие предыдущей. А обо всем материале можно говорить как о настоящей поэме с ясным лирическим и музыкальным сюжетом. Несколько ослаблена композиция в цикле «Если». Еще свободнее — «Ложный шаг» с одноименным программным монологом и с фрагментами-опорами «Циркач», «Красные ворота», «Рыба» и «Жалоба». Ну, а далее следуют альбомы «Райцентр» и «Once». Причем композиция у Щербакова, как правило, выполняет чисто художественную функцию, ибо эпический его дар лишен какой-либо идеологии и решает исключительно стиховые и музыкальные задачи. Это искусство для искусства, в самом настоящем смысле. Постмодернизм? Ну, пусть будет так; тогда в постмодернисты следует, пожалуй, перевести Мандельштама, поэтика цитаты которого широко заимствует приемы киномонтажа, театрального декора, специальную и социальную лексику. Формотворчество Михаила Щербакова, уже в силу своей художественной свободы, есть монтаж высоких образцов изящной словесности и современной массовой музыки, ироикомические, словно ищущие сцены и экрана, «бемоля и ямба гибриды» — элегия и блюз, пейзаж и рэп, стансы и шансон, послание и романс. И чем драматичнее и откровеннее в щербаковских пьесах лирический конфликт, тем незаметнее дистанция между автором и персонажем и горше его всегдашняя ирония по отношению к себе и к миру. И музыка соответствующая — более насыщенная симфоническими, нежели камерными элементами. Когда же автор хочет сохранить дистанцию меж собою и персонажем, ему на помощь приходит что-то из буффонады, цирка, оперетты, или совсем уж, как в «Быстрове» или «Цыбине», уголовно-бытовое, исполняемое, как определяет сам автор, «на народно-задушевный, бандитский распев». Причем цирк и кинематограф, по щербаковской шкале штилей, — искусства, стоящие выше театра и эстрады. Жизнь на такой высоте — неистребима, но и «апофеоз отчаяния» там означает — descensus ad inferos. Вот вертикаль, по которой автор добирается до подлинной метафизики жизни и искусства, оставаясь предельно свободным и открытым в поэтическом изъяснении, не драматизируя и без того предельную ситуацию, не повышая голоса в ее описании. Апофеоз отчаяния привычен для щербаковского эпоса, состояние поражения и чувство благодарности за него для щербаковских героев — норма. Зато и уроки такого мировидения — плодотворны.   II   Как же взаимодействуют меж собою элементы эпической поэтики Михаила Щербакова? Хронология поздних щербаковских альбомов открывает слушателю-читателю не только композиционное, но и поэтико-музыкальное разнообразие собранного в них материала. Цикл «Ложный шаг» можно было бы назвать лирической буффонадой. Половина пьес в нем откровенно пародийна или как минимум комична — «Ночной дозор», «Красные ворота», «Звездочет», «Варьете», «Жалоба», «Интермедия 4». А монологи персонажей едва ли не ернические.   В кино премьера. «Забриски пойнт». Билетов нету. Денег на билеты тоже. Пойти послать письмо в газету о том, что Землю лучше все же не спасать.   Она недаром ведь такая плоская, не зря похожа на диск. Нарочно выдуман для населения неогороженный край. Земля намеренно идет на этот риск. А мы никак того не ценим. Ай-яй-яй.   Пародия, разумеется, у Щербакова не сводится лишь к чистоте жанра. Всегда в дело вступает интонация-антипод, щербаковский апофеоз отчаяния.   Не буквально, так синтаксически превратив «никогда» в «нигде», над кремнистым путем классически подпевает звезда звезде. Я в торжественном их приветствии не нуждаюсь, но не горжусь: ничего, как-нибудь впоследствии я им тоже не пригожусь.   Предельно откровенно эта интонация звучит в лирическом шедевре «Рыба». По сути, это библейский сюжет, обращение Творца слов к Творцу всего живого — рыба в Книге синонимична божеским изображениям. Тут можно вспомнить, кстати, образ рыбы, один из зрелищных ключей к фильму «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. А кино, как мы помним, искусство, Щербаковым любимое. «Всякой по паре твари», — прочел я как-то. Незнамо где», — произносит автор. И прекрасно сознает, что «рыба в стеклянном шаре» на самом деле не Творец, а «гибкий предмет улова, деталь декора, форель-плотва». В этом противоречии лежит главный конфликт лирической кульминации цикла «Ложный шаг».   Осень. Дожди. Дремота. Бездонный омут. Бессонный гнет. Бледный на фото кто-то вот-вот очнется и подмигнет: помнишь кофейню в Сохо? Конечно помню. Да толку что! Рыба, мне очень плохо. Мне даже хуже, чем только что.   И отсюда — вовсе не ложный шаг к циклу, вернее, к эпической поэме «Deja», где щербаковский апофеоз отчаяния стал прямым ответом на творческое завещание Иосифа Бродского, на изложение метафизики жизни метафизикой поэзии. Присутствие Бродского явлено более всего во фрагментах «Тирренское море», «Памяти всех» и «Анданте», связанных меж собою темой антики, Италии, Рима. Автор пишет, апеллируя к Бродскому, новые римские элегии и решает тему, введя в повествование мотив ухода. В «Тирренском море» это диалог «горожанки» и «чужестранца».   Прощай, горожанка! Считай машинально      ступени от порта наверх, домой или в гости неся con amore      большую корзину маслин. Прощай, побережье! Храни con amore      присущий тебе аромат. Нет войн, нет ошибок. Вода не замерзнет.      Везувий не заговорит.   Не то любопытно, что я в одночасье      к такому приволью привык, сто лет накануне прожив в катакомбах —      на ощупь, вслепую почти. Вопрос — отвыкать ли теперь, отправляясь      обратно и слыша вослед: «Прощай, чужестранец! Ну, да, чужестранец,      конечно. Конечно, прощай...»   Чужестранец уходит из Рима, сберегая в памяти всех, кто ему дорог.        В свой черед коснется слуха      тот сигнал валторны строгой,      что вязать велит пожитки.      Ни пера тебе, ни пуха.      Отдохни перед дорогой.        Влажный рассвет тебя разбудит,      портье ключами щелкнет,      а дальше — как придется.      Жизнь одна, второй не будет.      Но пока валторна смолкнет,      колокольчик распоется.   «Анданте» Щербакова — прямой отсыл к историко-метафизической поэтике Бродского, к его увлеченности античной культурой. Легионы Суллы, воины Мария, каппадокийское выжженное солнце, бюст Тиберия, увиденный великим русским поэтом две тысячи лет спустя… Вот она, благодарность за поражение, вот латинский монолог о том, что пустота сильней одинокого человека — «и тень отчаянья мрачит мое чело»...   А я? Что делать мне? Какому Риму присягнуть? Какое небо допросить? С каким чревовещателем мне подписать контракт?     Витий вокруг полно, говорунов хоть отбавляй,     сирен горластых тут и там не счесть,     и внятны речи их. Но неприятны мне. А те, с кем я бы всласть потолковал, кого бы выслушал всерьез, — те, зная истину, хранят молчание в своих бестрепетных        гробах.   Наверное, у настоящего большого мастера, каким и является Михаил Щербаков, по-настоящему нет современников. Но можно с уверенностью сказать, с кем бы он «всласть потолковал» в вечном Риме. Иосиф Бродский, Булат Окуджава, Джульетта Мазина и Федерико Феллини, Нино Рота… «Рим с собою взять не можно. Помаячь пока что возле, папа римский не осудит»... Таких внутренних циклов в щербаковской поэме несколько. Неразрывны «Седьмой трамвай» и «Полет валькирий». То же «Анданте» автор представляет первой частью триптиха, следом за которой идут погруженное в современную специальную, медицинскую лексику «Аллегро» и замыкающее шуточно-лирическое «Скерцо» на пародийный «бандитско-задушевный» распев. «После детства» — щемящее воспоминание о мальчишеской стрелецкой прыти тех, кто «по шпалам липким до сей поры эшелоном гибким не торопясь идут по своим делам», и жесткий ответ «Не бывает» тем, чья мальчишеская прыть растрачена. А вся поэма закольцована эхом «Эпиграфа» и «Эпилога» с темой мира-фантома. Есть в поэме два ключевых образа, кочующих от фрагмента к фрагменту. Первый, как отклик на приход весны, дан почти в начале,— «Твержу душе: очнись, душа! Душа в ответ: dejа! dejа! А что "dejа", когда уже — ни слез ни звезд в душе?..», и затем повторен в «Аллегро», где о герое сказано:   Будет сновать по городу он, как мы, ядами выхлопными дыша, дыша... Спрашивать у себя самого: не взять ли взаймы? И отвечать себе же: dejа, dejа.   А второй — это луна, романтический двойник героя, впервые возникающая в аллегорической «Лунной сонате» и затем всплывшая в ночном небе над заштатной районной гостиницей, где только и есть, что телевизор «Чайка», показывающий по всем каналам футбольный матч Алжир—Марокко, да невесть откуда взявшийся американец из штата Юта, желающий осмотреть местные несуществующие достопримечательности. Оба эти ключевых образа своей семантикой прошивают поэму насквозь, придавая ей поэтическую и музыкальную цельность. «Deja» — высшее достижение не только поэта Михаила Щербакова, но и всего современного жанра в целом, по эпическому масштабу сравнимое разве что с «Кадишем» Александра Галича.   (2 Comments |Comment on this)
10:29 pm	III   Песни, вошедшие в циклы «Once» и «Если», отдалены друг от друга едва ли не десятилетием. Первый из циклов представляет собою лирическое продолжение очень давнего альбома «Я памятник себе» и включает в себя довольно произвольное собрание разных по стилю пьес. Тут — мрачная и сильная своей парадоксальной прямотой «Инструкция», звучащая как антитеза «Назиданию» Бродского.   …Не говори, что изгнанник, еще беды наживешь. Скажи, что ты мой племянник, хоть это наглая ложь.   Тебя полюбят до гроба, усыновят, приютят. И ты не жмись там особо. Третируй всех как котят.   Вовсю топчи этикеты, груби, бесчинствуй, вреди. Коль скоро там нет вендетты, ты там ее учреди.   Как царь морской за трезубец, берись чуть что за ружье. А что я с детства безумец — так это дело мое.   И фанатичный «Марш кротов» — карнавально-сказочное развитие темы безумия.   В нас, кротах, силен коренной рефлекс: велят умереть — умри, родиться — родись. Плюс мы спешим, мы шествуем далеко, на Северный Полюс, чтоб на нем, присвоив его себе, создать парадиз.   И «Подросток», который «спит и грезит — не о погромах ли? Ну да, они мерещатся ему», — сенситивное воплощение мира не выросших взрослых людей средствами музыкально-поэтической речи.   Да что он сможет, слабонервный? По физкультуре не отличник. Первый хищник его раздавит, не жуя. Еще вдобавок и заика, и близорук, и раб желудка... Дико! жутко! — однако это тоже я. О Боже, Боже, как же трудно мне со мною. Нет-нет, и взвою, взвою.   И лучшее, пожалуй, из написанного Щербаковым в середине девяностых — своей поэтикой восходящий к лирике Серебряного века «Chinatown».   …Нет начала, есть огонь шандала, есть чужак, утративший прозванье, в сумерках китайского квартала, в лавке небылиц, в одно касанье, с мелкой буквы, со строки не красной, длящий не свое повествованье. А тебе кто не велит, несчастный?   Цикл «Если» достаточно целен, однако, перенасыщенный романтическими аллюзиями, в основном из старой европейской поэтической школы, не совсем удачен. Очень трогательный лирический фрагмент «Сверчки-кузнечики» и великий трагедийный монолог «Nemo», написанный с учетом опыта поэмы как философское завершение темы «чужака, утратившего прозванье» — самое серьезное из всего, что там есть. А реалистическая по языку пьеса «Москва—Сухуми» как-то не вписывается в общий замысел. Она нашла бы себе место в позднейшем цикле «Райцентр», среди замечательных «Фридрих идет», «До поезда», «Кино—метро», «У дороги чибис». О «Райцентре» хочется говорить как о заземленной вариации поэмы «Deja», только гораздо более свободной по композиции и не столь трагичной по элоквенции. Мрачной иронии, то есть «фирменной» интонации Щербакова, в цикле не занимать. То ли вопрос, то ли утверждение «А я? Что делать мне? Какому Риму присягнуть? Какое небо допросить? С каким чревовещателем мне подписать контракт?», звучавший раньше, никуда не исчез. И биография героя — «Что взять с запасного! Какой с него спрос? Как мог — так и прожил. А много ль он мог?» — не стала внятней. Только теперь у него есть вполне конкретная «корочка», пусть украденная — «А в ней негромко значилось: диспетчер (нормировщик). И радуг не сияло никаких» — и прописка.   Дали квартиру в центре района, с библиотекой рядом. В двух остановках от стадиона, ровно напротив клуба. Из дому выйдешь — сразу культура, передом, а не задом. Слева скульптура, справа скульптура, посередине — клумба.   В этом замкнутом на себя мире главная певчая птица не соловей, а чибис. Да и то — не осознающий ни себя, ни своего времени.   Чибис, беги! Как некогда соловей, певец и ныне милый. Беги теперь, не то гляди, останешься насовсем в голой степи, где вправе лишь суховей да тамариск унылый гадать о том, что было до них, что с ними и что затем.   Потому-то и завершается «Райцентр» попыткой к бегству на мотоцикле, на фургоне «о трех осях».   Готов к полету фургон-фуршет, но постовым не видать улова. Не потому что зеленый свет, а потому, что нет никакого. И рейс как будто не грузовой, кому — ухабы, кому — услады, и до конечной от узловой — как до Московии от Эллады... Во славу кубка и мундштука — отрава пьется, дымится зелье. Не потому что без них тоска, а потому что от них веселье. Пускай не раут, скорей дебош, ни протокола, ни фонограммы... Но кавалеры изящны сплошь, и дамы тоже... мечта, не дамы!   Попытка к бегству обернулась провалом — ну так что ж? Зато она была исполнена виртуозно. Мы же, свидетели ее и слушатели, должны быть благодарны урокам, из этого извлеченным, — как и эпическим урокам Михаила Щербакова, поздние альбомы которого, собранные воедино, есть непрерывный творческий акт.   Харьков—Эрфурт Июль 2007 г.   (12 Comments |Comment on this)
8:49 pm	ДЕСЯТЬ ЛЕТ Вечное перо с нажимом влево, В линию листок с наклоном вправо, Мартовское марево пригрева, Дымка ледохода-ледостава, Стопка промокательной бумаги, На свету молочно-сероватой, Крови синей струйки и зигзаги, Будто остановленные ватой, Ничего еще не надоело, Десять лет, не много и не мало, Вырастает маленькое тело Из весны, из сна, из одеяла, Вот и время шариковых ручек, Первых, важных, праздничных и взрослых, Голубь, говорливый, как попутчик, Лодочкою тянется на веслах, Время ледостава-ледохода, Мартовская влажная погода, Вечное перо и шарик синий Среди школьных клеточек и линий, Все это запомнить, записать бы, Что ты, больно, заживет до свадьбы. 31.07.07                  (4 Comments |Comment on this)
Monday, July 9th, 2007
8:27 pm	ГДЕ ЖИВУТ НАЛЕГКЕ Пара коек железных да стол, да окно в закутке. Словно жизнь возвратилась туда, где живут налегке. Только в детстве и было такое. Много света, пространства и воздуха. Мало вещей. Сыт бумажный очаг. Жив запечный сверчок-казначей. Драгоценный букварь под рукою.   Из кармана ветровки торчит карандаш. Он мне друг и родня. Акварельное пламя в ночи обжигает меня И блистает пятью золотыми. Может быть, после выплат казенных и трат Я букварь затвержу и открою веселый театр, Весь в цветном электрическом дыме.   Рампа вздрогнет и вспыхнет, с партером начав разговор. Я пристрою, как есть, золотой непослушный вихор, От волненья слова забывая — И очнусь, и проснусь поутру налегке