1 am - Мы с Р2 на поверхности Марса
Извините, фотография помялась.
Хорошо, не хотите - не комментируйте. Мало ли, ну, наверно, текст неинтересный вышел, да и сложно читать, когда на абзацы не разбивают. Ладно. Давайте о кухне. Сегодня я самостоятельно приготовил винегрет. Меня зовут Ваня, 24 года. Принимаю ваши поздравления.
Сидишь на горшке в туалете, за окном гром, гроза. Из кухни отдаленно радио: "Сегодня в Москве прошел настоящий тропический ливень. Практически все низинные районы подтоплены..." А в Архангельске даже не капнуло. Под Архангельском стоит мокрый до пояса голый мужик, весь живот в шрамах от операций, и разговаривает с приезжим, облокотясь об дом с бабушками и чайниками внутри. Приезжий из столицы, пыльный и небритый, но чистенький, не такой, как местные, лежалые. Спрашивает про что - да не поймешь, артикулирует четко, но лень как-то вслушиваться, солнце как-то припекает, закатное, ветер как-то сносит, с речки-то. На берегу речки, сквозь забор видно, скамейка. К ней спиной - Ленин, возле которого молодежь собралась на диско. Со скамейки вид - подарочный, в том смысле, что как бы награда за труды, специально для пары сотрудников: молодого инженера, только что выпустившегося из строительного и приехавшего копать карьер, и молодой учительницы, выпустившейся из педагогического, здание через дорогу, и приехавшей смотреть на сорок расплывчатых овальчиков, нагловатых, предармейских, а по вечерам выковыривать песок из-под ногтей в свободное от проверки сочинений время. Видать че: реку - раз, под ногами обрыв - два, ваще. Вдаль - лес, лес, лес, и вышка - лагерь. И по реке еще, что характерно: бревна. Сплав. Вот так вот. Так че ты говоришь? И снова - мимо смотрит. Уже почти село, красное, мошка роится на фоне скукоженных облаков, будто затвердевших корочкой на гладком розовом, и шлеп ся по спине, и другой от лица, кыш, да еж ты. Чего говоришь? По реке сплавляются в надувной шлюпке трое толстеньких - тоже приезжие, видать. Бабушка качает в окне головой - просто так, не потому что недовольна, а потому что тик. Хотя, в принципе, есть что не одобрить: ну вот эти куда прутся? Вот все, даже кто и приличные вроде, тянутся к кособокому зданию без окон, с мерцаньем светомузычным сквозь вагонку, и такой долбежкой, что Ленина качает. Ленин нажрался. Тяжелый, до внутренних органов, деревенский кайф, чугунный ритм, деревянные перекрытия. Белая лошадь у клуба. Всадник - единственный с длинными волосами. Потому что стиль пришел из Москвы и вошел в него. И пророс сквозь кожу. Эта челка - священная. Ее нельзя срезать. И когда мокнет в танце, то нежная, и тоже единственная на всем побережье со стразой на трусах ее уберет, заложит за ухо. Чтобы все было удобно милому, ведь жизнь впереди, долгая, как долгий папин взгляд сквозь забор, сквозь Ленина, леса и залесья, решетки и татуированные спины, до самого Кремля, в глаза царю-батюшке; а пока - снова плей, и разом на пол полсотни ног с высоты до полуметра. Крепче держись, мой бой, скачем с тобой в лучах старенького сторожевого прожектора, скачем по стенам и потолку на свирепой железной лошади, скручиваем куб в бочку, чтоб оторвалась от фундамента и покатилась к обрыву, упала бы в Северную Двину, сковырнув на лету пару столичных геологов, и понесла бы нас в океан, где распилят носатые рыбы, выпустят на зеленый простор, и чтобы всем хватило места на маленьком круглом острове. Расселись бы мы по бережку, размяли б затекшие конечности, сняли бы мокрые футболки, стали стирать в прибое. И пошли бы от нашего островка тонкие цветные ниточки, закружились бы в теплых течениях, свернулись спиралью, и открутили в боку планеты, на подсвеченном Солнцем синем кругляшке, круглую каменную заглушку. Вот тут началось бы такое! Как ударила бы лава, как пульнула бы, как сиганули бы мы на нашей лепешке в открытый космос, слегка конечно холодный, да только что ты кашляешь, братец, что сыплется такое из тебя, ты чем таким пошел весь, будто объелся чего, чего пенишься, как в тебе варится чего, эй, говорю, милай ты мой, куда отворачиваешься в землю смотреть, зачем зубами ее колешь, уколкин, чего это нет у тебя в глазах ни мокринки, защем рот распахнул, какой же ты муж теперь, какой теперь всадник, когда совсем мертвый лежишь. Где тут кусты, пойду отолью. Шумит река, каплет с обрыва. Стекает по палатке, сносит ветром. Скоро рассвет, на рассвете приезжие уплывут. На рассвете приедет милиция. На рассвете в Москве уже будет сухо.
Пленкой растекся на горизонте далекий расплавленный город. Собрался капельками между крон - оптический обман. Льет. Лето. Ложка атакует полурастворившийся сахар на дне чашки. Голые плечи на фоне черного стекла. Отражение. За отражением - балкон, вонь, нейтронные звезды и вакуум. Кошкины шаги за спиной. Поскрипывая и покачиваясь, поворачивается и прищуривается босоногий. Кочергой коридор, трубой лестница. Лужи на улице дрожат и почавкивают. Красные резиновые сапоги шлепают одни в черном дворе. Таня идет в гости к Ване.
Знают друг друга давно - с десятого класса, когда она появилась в зеленых на платформе, с зелеными чуть прикрытыми, с черными густыми, чем, собственно, и заслужила, почему, собственно, и была до самого выпускного - недостижима. А он - странный, едва достиг, - тут же бросился в тягучий туман какого-то перепоя, из которого долго полз - сначала по асфальту, потом по ступенькам, потом по телефонной запутанной линии, и все пытался впихнуть в тонюсенькое молчание хоть пару слов, но влезало только "люблю" да "подожди" - и те не целиком, торчали наружу хвостами и щекотали горло, вызывая тошноту.
С тех пор обасел, вырос, натянулись связки, стал рот пещерой, расширились тоннели в метро, увились плющом трамвайные остановки. Откинул прядь, ухо подставил под слабый звонок. Шипучей и холодной волной влился звук, проник в тело и ушел к рукам ватной оторопью. Пока открывал, кожа то тут, то там расходилась, из щелей перли во все стороны вентили и крюки - приходилось заталкивать обратно, чтобы не опозориться с порога. Ведь вроде уже не семнадцать, и какое может быть стеснение.
Но - привет, говорит, привет, и в легком от перенапряжения прорывается стена, падает штукатурка, белыми хлопьями на скользкое сердце, мне можно войти, да, конечно, и зеленая кедина непринужденно вдоль артерии, осторожно, тут у меня бардак, извини, да что ты, вечно набросано, какие-то провода, а это моя кошка, зовут Амели, почему Амели, не знаю, просто назвали и все, вот она делает разрез, и вот ей на лапку наползает густая капля, а вот эта кошка совсем маленькая, мне кажется, она уже засохла, нет-нет, не надо, теперь сюда, тут колотится занавеска, как будто бы пульсирует, словно бы за ней не космос с нейтронными звездами, а сплошь и рядом красные кровяные тельца, правда, да, да?
Садись сюда, здесь будем сидеть, будем мерцать чашками чая, мелькать сумками из "Ашана", мигать сумерками, зиять пустым местом, появляться снова с загаром и чемоданами, трещать новогодними шампанскими выстрелами, гудеть интеллектуальной беседой... Смотри, говорит, смотри, говорит, у тебя тут на лбу, я вижу, пульсирует венка, говорит. И в тот же миг с грубым чмоком схлопываются две тугие занавеси. Пульс. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук...
Извините, фотография помялась.
Кольнуло серьезным в бок. Капнуло зеленым на стол. То ли юбкой, то ли футболкой застлало глаза, но не запах входил в ноздри, а холод. Проступили на черном красные ветви, застыли и окостенели. И не ясно, куда попал - в рай или в ад, есть только признак: умер. Что теперь делать? Ясно одно: после смерти можно ставить смайлы. Бесплатно скачивать музыку. Посещать порносайты. Просматривать чужие страницы на "Одноклассниках". Постить в ЖЖ и получать хиты. Все как в жизни, только через красные ветки, как будто треснуло стекло и в трещины натекло. Хочешь - иди в школу, получай три по географии, смотри на свои три пальца и плачь, как плакал тогда, и ни слезинкой меньше. Хочешь - сиди на футбольном поле, дыши пылью, глазей на неробких, и думай. О том, что Путин - убийца, о том, что на Ленинском - пробки, и бьется в маршрутке та, которая за стеклом, хоть и с трещинами, но неодолимым. Перемещаешься во времени только так. Сидишь в глубине черепа, в мягком кресле. Смотришь кино. Страшно, темно, больно, смешно - сначала цепляет, щекочет щупальцами, потом понимаешь, что все там, а тут только чисто, гулко и темно. Безопасно. Постепенно надоедает. Перемещаешься в конец, туда, где кольнуло. И та же юбка - понять бы, что это все-таки было, а? - и такие же красные, но теперь гуще, поползли в стороны отростки, заслонили вид, мешают, хоть и смотреть особо не на что - уже видел. Тем не менее. Некоторые моменты по-прежнему впечатляют. Но и они перестанут - и тогда снова в конец, и снова холод, и уже совсем ничего не видать, и опять, и опять, да так никогда, верно, и не узнаешь, что это было, ну и черт с ним. А потом вдруг приходит мысль: разбить. Разбить с разбегу, достучаться до нее, которая - жива ли еще, или тоже треснула. И берешь разгон, разбегаешься, в самый центр слабой ногой, но мало, твердовато, тогда мотай, умирай, умирай, еще раз, чтобы наверняка, опять давай, разминайся в опостылевшей черепушке, попрощайся давай со своей верандочкой, и бей, теперь уж точно получится - и получается: вид в сторону, фон брызгами в пустоту, за пустотой пустота, и пустота, пустота. И ясно: не там. Не подумал. Точкой вдалеке один. Кляксой другой. Соседи по палате? Э, нет, ребята, я вам не собрат по несчастью. Я просто не сообразил! Эй, пошли прочь! Да что же это. А она, она ли поймет ли? Догадается ли, что я сюда угодил, что не дотерпел, что вышел не в школе, не в институте, не на дорожке просто в парке, возле дома-то? Что сглупил просто, от скуки-то, от тоски, вот дурак, оттого что все так достало, разбежался и выскочил из себя прямо после конца. А после конца что? Пустота. Черная, бесконечная, населенная неудачниками. Именно поэтому так мало, выходит, в мире призраков. Мало кто дожидается. Может, и она не дождется. Будем надеяться. Будем ждать. Будем искать. Вот такая вот теория.
Живут принц и принцесса. Без короля и королевы, одни на свете. Ни омовений на ночь, ни хождений в народ - улица, улица, улица, поворот, площадь, вечерний блик, метро, тро, тро. Потом снова наверх из пота чпок, на тротуар шлеп - во вьетнамках, не в каких-то там, и нос в окраину привычную, как бы закадычную. Забетоненная светлынь, замагазиненная побетонь, редкозелено, серолице недобро, автобусно оживленно. От магазина до дома пешком, в ритме продуктов, которые в сумках позвякивают от голода. Сумки и сумерки - расцветка конечной остановки. Глубоко в темноте - дзынь, скрип, апчхи, в ящике пусто и ржаво, дом, дом, дом, двери в стороны, ключ, ключ, ключ, замок, замок, замок, и для наготы пространство. Ночью плещется в домах сильная красота и слабая красота, зимой замерзает на фортках, летом льется свободно на подоконник, каплет вниз, на шевелящихся котов. Желтым столбом проходит по этажам самая высокая нота, и падает во тьму. Находят сны.
Полутемный, потом темный, после черный и тупой коридор с дверью в больном боку, внутрь резной комнаты, целиком резной, так что в извивах блуждают глаза, покуда пальцы не ощутят мокрое, и тогда кривая под опускающийся взгляд прорежется щель в ванную, где складчатая вода, понятно от кого, и кто встает, зачем выходит, лысый и без всего, и почему шагает разом через всю комнату, чью берет руку, и куда утягивает, зовя покататься с ним на велосипеде по скользкому полю, в котором вязнут колеса, по расширяющейся ванной, в которой зеркало на горизонте, отражает венистую выю, и подрагивающий рассвет, потому что сквозь слезы, сквозь потолок и спальню, где уже носится собственный крик.
И фоном - ты что, говорят, тебе что, говорят, приснилось - голос как в телефонной трубке, хотя вроде наползает одеяло, и за одеялом ладошка, за ладошкой губы, большие ото сна, весь большой и колотящийся человек дышит в ухо и повторяет: приснилось, приснилось, приснилось. МОК, говорит, Международный олимпийский комитет, мок за завтраком возле радио, от чая горячего, ком круглил горлом, выгубил что-то про далекую страну, где ждут принца и принцессу, куда нужно добраться, несмотря ни на что, хотя бы и будет тридцать, и пусть сорок, все равно дождутся, потому что ошибка вышла - родились тут, а должны были там, и по утрам не душ должен быть, а ванночка, и не офис, а пруд, и не обеденный перерыв, а гамак, не Тверская улица, а теплое подводное течение, и не центр с блестящим и отражающимся, а остров, и вокруг вечер. Просто кто-то там наверху просчитался, ничего страшного, дескать. Бывает. Еще повезло. Затушил, встал, оделся. Руки в карманы, дом, дом, улица, улица, улица, поворот, из-под кирпичей солнце, и девяносто секунд у светофора, чтобы мысленно подняться за пределы атмосферы и там заморозиться до вечера.
- Отлично! - говорит Григорий, и его мозг, взрываясь, вылетает за окно в зеленые липы. Антон под окном ловит брызги в кастрюльку.
- Отличная идея! - кричит он и бежит домой, чтобы скорее начать кашеварить. Посреди мокрой улицы возле двухэтажного здания лицея с колоннами и гулкими шагами в пропахших книгой коридорах, на фоне голубого неба с двумя бутербродными облаками он поскальзывается и расшибает себе голову. Содержимое течет по горбатому асфальту. В подвале лицея бородатый профессор собирает капли в полиэтиленовый пакет.
- Прекрасно, прекрасно, - шепчет он, воровато позыркивая через плечо. На скрипучей лестнице появляется тонкий мужчина во фраке и цилиндре. Он направляет мушкет на профессора и стреляет ему в голову. Подходит ближе, стреляет больнее. Следом по лестнице спускается еще один такой же мужчина и поражает первого в спину. Также движется неостановимо к текущей бороде. За ним - еще один, еще и еще. Они продолжают идти, переполняя подвал, в то время как фасад здания покрывается быстрыми трещинками. За пыльными стеклами пухлые дети в высоком классе смотрят на Екатерину II, которая возвышается у доски с указкой.
- Вот идут молодые львы, - произносит она. Ее челюсть захлопывается в такт пляшущим портретам по стенам. Далее у Екатерины под юбкой включается турбокомпрессор, и она с визгом пробивает потолок. Лицей отрывается от земли и летит, щекоча площади тысячей метрвых ног. Его снимают американские журналисты для программы "Летающий дом". Иисус Христос бродит перед камерой и пытается попасть в кадр со значком "пис" правой рукой. Его оттаскивают. Любители фоткают на мобильный, гогоча. Планета вращается в жаркой черноте. Солнце выпаривает озеро Байкал. Сворачивается улиткой труба целлюлозно-бумажного комбината. Из Клязьминского водохранилища вырастают, шипя, остовы отечественных машин. Плавятся и сворачиваются дырявые долгострои. Кипит ландшафт, шевелится мозговатая планета. Пуляет мыслью. Уносится в хвосте Млечного пути. Сжимается в пятнышке, выползает из принтера.
- Гммульп эммцн хаммдж кплльярд, - шмыкает волгоголовый инопланетянин, приливно пожимая плечами. В ответ коллективно шумят ивы на сибирчатых щеках. Ложится снег на глазастые равнины. Любовь, любовь, любовь, любовь.
Когда я был маленький, меня забрали в книжку. Натурально. Я сидел в кресле, читал, как вдруг из страницы высунулась когтя, и меня - чирк! Я оказался в гуще букв. Сначала было нелепо до бесстрашия - мазало по рукавам чермным и в лицо поплевывало, не очень твердое, но напористое толкало в коленки и прижималось под брюхом. Буквы меня тискали, слегка шорхали, тыкали в сгибы. Я сгибался. Учили стоять в предложении. Стоял. Умственно понимал до какого-то времени, что могу говорить, но желание что-то выплюснуть, высунуть что ли язысок, как-то усякало, гасло. И у конце концоу засох. Стал буквой "У".
Нашла меня мама. Она убиралась в комнате, от разлюбосеянности шмто-то раскрыла книжку и увидела, что в ней вместо букв "у" везде стою я. Мама стала звать меня. Сначала звала по имени, но я не откликался. Тогда стала меня читать. Я попадал маме в глаза и хватался за ее реснички, но мама промаргивала меня и я попадал в мокрые якобы глаз ее сусеки. Там на меня липло все, дергало за хвостик точком, сосало в чермное дыро настойчиво, и страшно было, и досадно, и звука не издать, потому что какой в глазу звук.
Я держался, держался, но потом неожиданно, как настигает сон, оказывался на комкастой почве, привязанным за три своих конечности к толстым проводам. Мама била меня разрядом, и я рассыпался на пепелец, поднимался тихо и летел, между костью и мыслящей долиной, облетал мозг, просеивался через сито вместе с отходами и ложился на дно очень глубокой впадины, где проживали желтые подводные лодки, маслины с глазами-бюстгальтерами и тонкие червились проводки. Нарисованные или нет - был вопрос, когда выходили из лодок и гребли ко мне - все время прямо, не давая возможности рассмотреть в профиль, скоростремительно черной бородой и очками вперед - заглотить меня, питаться мной. И точно так же - не разворачиваясь, спиной возвращались обратно в лодку, которая, поболтавшись в пузырьках, вдруг наливалась цветом, начинала течь, словно испуганный осьминог, а затем резко уходила вверх, оставляя за собой плывучий шлейф. Широко и слезно, одновременно с шипучим коктейльным глотком мама проводила по холсту кистью, хлюпала в окно с осенним видом, и ждала папу, когда вернется с работы, сядет в кресло, засунет сигарету, чиркнет и начнет рассказывать о том, какие далекие долы видел в телескоп, и какие чермные дыры смолятся вокруг. А мама будет люборассеянно обтирать руки тряпочкой, садиться папе на колени, и говорить: "У-у-у-у... Да? У-у-у-у... Ну и ну!" И так далее.
Любишь по-разному. Любишь переулками, -скими и просто, непонятно, че за. Домами шаткими, застекольем кипучим, загоризонтом, веслами мокреными, океаном стянутым пленочкой заботливо. Землетрясеньицем, цунамишкой, донным раскольчиком, рыбой Немо, плюшевой, из Киева.
Ходишь голым сознанием между садов и тучек, от Красной площади до почек, с током крови по гулкой артерии Москву насквозь, стоишь прямой, вытянутый, тонкой ниточкой прозрачной у небосклона, чистая душа, и взираешь удивленно на свои разверстые бока. Как окутал столицу, окапал жиром, как вонзился ребрами за МКАДом, окровавил Запад, озубил Восток. Гуляешь по самому себе, в натянутой тишине, в июня жаркой нутряной, у июля в склизкой поджелудочной.
Бывает - прикипел. А ты - прирос. Обтек, опутал нервными маршрутами, дорожками красными. Сперва набросал ниток по городу, капал то тут слезами, то там крошкой сыпал второпях, то еще где следанул, а потом рванули автобусы, дернулись, защемили концы, потащили по Ленинскому да наперехрест и вкось и впереплет твои нитушки, нитошки, нисточки, рот раскрылся и дрожит. Свисает. Болевой шок.
Если кто-то интересовался насчет души - то вот это как раз она и есть. Ее видно, когда раскрывается рот, неестественно широко и страшно дергано, когда хрустит и клацает, когда по животу - сплошной разрез, и в нем - голубо с самолетом, а из-под кожи - канатики картой метро. Вот именно это, кхм, похоже, гм, судя повсему, м-м-м, хм, хм, воф эфо ова и ефф.
Просто маленький красный человек внутри большого красного человека. С проездным на метро, чтобы разгонять кровь. Чтобы большой не загнил. И сверху - через тоннель и потолок - блестящий резак.
- Алло?
Мне 24 года. Я родился в 1984-м в горах Шотландии. Я бессмертный. Двуногий. У меня бесконечные патроны.
Моя сестра слушает Бориса Гребенщикова. Мой брат - компьютерный вирусолог. Он вставляет пустую дискету в дисковод и говорит:
- О-о-о-о, у вас серьезные проблемы. Глобальный вирус. Полиморфный червь. Я, конечно, сейчас поробую свою собственную примочку, но...
За ним бегут по Невскому проспекту.
- Папа! - кричит мой брат.
- Стой! - кричат ему вслед.
На площадь Восстания опускается пластмассовая крышка. Тени вытягиваются огурцами. Воздух отдает солененьким. На фоне быстрых облаков скалится бабушка с летящими волосами. Моего брата забрали в армию. Тесно и скользко в скотовозке.
У меня есть друзья. Они тоже бессмертные. Один из них - гуманоид. Гуманоид дает пас.
- Здесь!!! - орут. Язык треплется на ветру. - Здесь!!! - На улыбке улыбка, песок на зубах. Из-за шиворота - табличка с именем. Ноги, руки, голова движутся сами собой. С балкона на четырнадцатом этаже нами управляет ботаник Дебольский с джойстиком. Поселковый геймплей, на дворе 97-й.
Мускулы из-под простыни, чулки на батарее, фортка настежь, по коридору свищ. Сильный человек в моем доме, сильный партнер моей сестры. Тихо и зыбко в квартире, булькает за занавесками двор, постреливает мячом. Резкий звук проникает скозь москитную сетку, прорастает в паркете скрипотой. Сильный входит на кухню, говорит:
- Привет.
- Привет, - отвечаю. Я у окна, смотрю футбол. За окном - 99-й.
Прожевывает карточку турникет, рядом глотает жетон, тут же молчит человек, вытянул руку с водой. В воде отражается сад, сад, где служил его дед. Внук Фирста бомжует в метро. Первая поездка, калейдоскопические впечатления. Наклевывается сюрреализм. Волосы уже до глаз, как у того, который это, ну, сестре в двери цветы оставлял. Я тогда еще пешком под стол ходил, а теперь в институт поступил, в технологический. Однокурсники: глухой, сальный, черненький. Первый вопрос:
- На барабанах играешь?
Пока оборачиваюсь - пробирает: "Неужели группа? Неужели настоящая группа?!"
- Ну так, немножко.
- Эрх! Отлично. Будешь нашим барабанщиком. Мы "Цверг" называемся. Пойдем пива выпьем.
"Пива! - восхищенно думаю, переходя как будто бы Эбби Роуд, а на самом деле 1-ю Миусскую. - Второй раз в жизни, не считая выпускного!"
В Москве жарко. Кожа липнет - хоть за руку еще не держался ни с кем, но догадываюсь, завистливо глядя на проходящие. Пары. Акселераты!
- Вы все, значит, еще девственники! - вопит глухой, не вытирая пены с бороды. - Девственники!!!
- А-а-а ты-ы-ы? - в три голоса.
- А я нет!!! Мне друган шлюху купил на ДР.
Поздний вечер. Стена института, которая и от армии. Бабушка комочком, житель центра. Миллениум. Подташнивает.
Как бы студенчество, как бы новые знакомства. Ожидал джинсов тугих, как бы с такими блестяшками, волос своим в смесь, школьной любви конец, дескать, так пусть будет институтская! Сплошное пятно восторга с блестящими ногами и золотой шевелюрой мечталось. Поэтому обжигающих черных, конечно, глаз, не предусмотрел. Но в целом совпало.
- Извини, извини, а покажи мне, и мне тоже! - привычку повторять якобы слезно, а на самом деле чисто национальную, вычислю позже, много лет даже спустя, а пока просто бедро, чуть-чуть грудь, просто под футболкой, плечом к плечу у монитора; идиллическая картина, очки, в очках Кубейсик - библиотека японских писателей и фонотека Мерилина Менсона пока за горизонтом, поскольку ровно полминуты, тело к телу, и еще шесть лет до первого поцелуя, пьяного и на практике, под градирнями и в камышах, что ли, не помню.
2002-й год. Пора застоя. Путин, политка, парапсихология, по рассказу в день, по-снайперски через аудиторию в погасшие черные, и с разбегу в метро, гудеть, закатывать глаза до "Комсомольской", а оттуда домой на елке. Елка - это электричка по-нашему. По-местному, по-поселковому.
2005-й. Период признаний. По SMS, по ICQ, с уходом на кухню, чтобы не видеть ответа, не слышать этого: "Дзынь!" Прорвало. Первый лист, второй. День седьмой, шестой. Выдох два, выдох три. Восемь часов, семь. Меланхоличный период. Преддипломная практика. Скапливаются тучи, съеживается сердце, нетвердо катится навстречу горизонт, нетрезво рассекаются камыши, или что там.
Господи! Вразрез глаза! Врасковырку губы! Врасхохолку волосы! Период мандража!
2007-й. Уходит трамвай, другой приходит, высекает сучий холод на лице трещинки, колдобит оторопь - кривым шагом скорей согреваться под землю, в угол вагона - можно сесть, потому что конечная. Холодно. Такое ощущение.
Тепло - другое ощущение. Тепло и скользко. От пота. Сладостно скользко. Теплее всего - у шеи. Когда за пределами комнаты бесчинствуют фанаты, когда там, где обрывается пол, несется смрадный поток, когда, чернее ночи, гремит народище в маленьком салоне, плотность максимальная, Россия - чемпион; когда russian rock из Владивостока с изыском, в сочетании со стеклопакетом, и тот не может заглушить уличный гам, вот тогда - теплее всего у шеи, и чтобы под одеялом отблестевшая грудь, под одеялом отдрожавший живот.
2008-й год. Сквозит вселенная. Рвутся из каждой точки астрономические массы. Вращаются. Жарят щеку. Переулками между высоких заборов лавирую, минуя низкорослые дома со стуком чашек и волосами из-под маек в желтых окнах.
Сцены 50-х, сцены 60-х. Разборки ПТУшницы и крановщика. Весь город вижу с высоты! Ах, это я, а это ты. Скорострельные сторчки, мимолетные какие-то. Это я совершаю небольшой нырок в раздавленный коттеджами поселок. Слово "таунхаус" приобретает нефтяно-темный оттенок, густо и вечностно булькает за оградой пес.
"Отчего так печальны улицы подмосковий?" - спрашиваю себя на бегу, просто чтобы заняться какой-нибудь мыслью. И сам же отвечаю: "Оттого, брат, что гуляет по ним смертоза. От нее и заборы выстроены, от нее и псы. И если ты - не она, то беги скорей, покуда не настигла. А коли настигла, то рви мировой рекорд, лети, и на всякий случай, вдруг окажется быстрее, на всякий пожарный вспоминай: как июнем плавленым, на жалюзи поджаренному хотелось тебе, возлюбленному, купаться. Плавать по какому-нибудь озеру, нырять с лодки, так, чтобы брызги через борт, и на несколько секунд ни звука, ни запаха, только пульс в ушах, а потом выскакивать обратно в теплый воздух, где дышат, слышат, замечают, поднимают весла, сверкают мокрыми волосами, зовут: "Вано, Вано!", тянут руки - не перевернуться бы, - помогают залезть обратно, и долго целуют, мокрыми тоже и горячими губами, и по щекам пряди, и краем глаза зелень, а в другую сторону и берега не видать, не иначе как остров, швартуйся, говорю, паркуйся, падай на песок, лежи, руку мою держи..."
И еще: не факт, что так все и было. Девяностые - время надежд, как говорят на "Эхе Москвы". Девяностые - облезлая белка в Комитетском лесу, с хвостом в восемь лет, с шишкой говорящей и шипящей по-омоновски. Бурное время - свисло продранной комбинацией с ветки, дети - блестят беличьими глазками. Смотрят осмысленно, умно и не моргая. Правду говорят - не умрут никогда. Но чтобы из комы - да бегом по мощеной улице, клешами песчинки заметая, да со знаменем европейским - это, пожалуй, вряд ли. Ну и ладно. У меня есть знакомые гуманоиды. Я улечу. И всех заберу с собой.
Ленинский. Дома. Костлявое окно, замазанный градусник, неколыханная занавеска. За занавеской - завязанный галстук, тихие шаги. Приближается входная дверь, удаляются пустые чашки, кружится лестница, близится уличный шум. Выпорхнул на работу, потек по маршруту, стеклом и потом, автобусом и мытым телом. В центр, к чужим порам, которые на лице, вдохнут и скажут: "Привет!" - холодно, по-корпоративному, но это даже и приятно. Летом даже прохладный начальничий тон действует, как лимонад. Москва, стабильная жизнь.
В часе езды от Москвы лежит Юб-таун - солнечный город. Лежмя лежит. Улицы притоптаны, прозрачны и пусты - все взрослые на службе. Гуляют только бездельники, если увеличить - я с Ангелиной. Если увеличить из какого-нибудь места, куда свет идет двадцать лет, я буду один и в шортиках, а если взять еще подальше - то, неожиданно, старенький и с тросточкой. И без Ангелины. Просто другой человек.
Над Юб-тауном регулярно пролетают НЛО. Внутри - чиновники с пакетами предложений, гастарбайтеры с обожженной кожей. Земля - маленький вареный овощ в блестящем изгибе галактической магистрали. Ее население даже не знает, куда следуют летающие тарелки. Оно спорит о том, настоящие они или не настоящие.
Галактика скручена из придорожной пыли. Рядом лежит бомж. Он создал мир, но не может встать, и писает прямо в землю. Земля впитывает писюки, впитывает самого бомжа, время летит и расщепляет его тело на атомы, на сошки и пшики, Юб-таун плавает в ландшафтах, мы стоим в центре событий и не меняемся. Лень поднять руку и закрыться от распухшего Солнца, лень защититься от горящего столба. Двигаться дальше просто нет сил. Что делать? Ловить НЛО.
Так устроена Вселенная - в любой точке с тобой может случиться все, что угодно, потому что ты - маленькая приманка для случайности. Нас с Ангелиной захавал счастливый случай - летающая тарелка с маленьким шипучим казахом за рулем. Он купил ее во время дефолта, когда все ушлые обзаводились бизнесами, а все глупые - лепили ладоши к жующим детям: "Не ходи на улицу! Стреляют!"
Купил НЛО, вышел на связь, слетал пару раз на Альдебаран, встал на маршрут.
- А хули? - он говорит с сильным булькающим акцентом, потому что давно не был на Земле и много общался на галактическом пиджине.
И с ним действительно не поспоришь. Человек счастлив, что нашел новую работу. Не очень-то удивлен контакту с неземной цивилизацией, потому что видел всякое, и понял: раз не моргают, значит так надо. Булькают - научимся и мы. По рукам? Щупальцем по пятерне! Задача? Бульк-бульк-бульк-бульк... Не вопрос, шеф! Развернул тарелку, погнал на Альфа-Центавру. Загляделся на Землю - все-таки есть в сердце какая-то тоска по глянцевой ее поверхности. Но тут дернулось пространство, поперло время вкривь и вкось, и пришлось отвлечься на приборную доску. Пока выставлял координаты, родная ушла в юзерпик, стала опять маленьким вареным вареным овощем, понемногу счистилась и заросла черным.
- Вам куда, ребята? - спрашивает.
Мы смешные.
- Вы такие смешные, - говорит.
Все-таки соскучился по человечеству, да?
- Соскучился по вам, милые мои.
Сожрет еще.
- Как там Земля-матушка? Как салатики? Как шпинатики?
- А сам чем питаешься?
- Людьми!
Бросок вперед, непропорционально развитые челюсти, драка в летающей тарелке. Удары тупым предметом, такое семейное убийство - Бонни и Клайд! - законечевший шашлык в космосе. Почему шашлык? Не знаю, просто в голову пришло. У тебя кровь! У тебя тоже. Секс в расширяющейся Вселенной.
По рации:
- Бульк-бульк-бульк...
В ответ - хохот и подзаборный мат. Мы летим обратно, спасибо, нет, мы не гастарбайтеры. Приближение к Земле, тряский вход в атмосферу, радиосенсации по всему миру, фото с борта МКС, подлет к Москве в сопровождении истребителей. ("Обязательно чтобы делали фигуры!" - "Само собой! Всем делать фигуры!"). Приземление в районе метро "Университет". Торжественный выход из люка. Финальная фраза... Нет, сначала поцелуй. Поцелуй на мостике, затем финальная фраза:
- Все работает. Пользуйтесь. И ответьте скорей, там неземная цивилизация вас уже задолбалась звать.
Проход через живой коридор - расслабленные, но подтянутые, чтобы без фотошопа. В печать. В номер. Пиздец, как мы популярны. Еще один кадр, пожалуйста. Спасибо. До свидания. Прогулка пешком в сторону Ленинского. Чай. Настоящий земной чай. Выход в Интернет. Солнце, полсолнца, звездное небо. Взгляд, редкий у землянина - наверно, как у Армстронга на Луну, только умножить на миллион. Ностальгия. Ужас. Любовь. Смешанные чувства.
Прошелся на днях по Юб-тауну. Ну что? Все стоит. Все стоят. В городе стоище. Столбы металла и одеяла, воздух застыл, бабы смяты, как пластилин. В небе метеоры. Шоссе отлепилось от горизонта, загнулось ржавой рельсой. Что делать, а? Юб-таун стал какой-то свалкой.
Есть один человек, мой тренер по дзюдо, Казунин Юрий Петрович. Страшный черт. Как черт. Прокашлянный насквозь, звонкий старик с голубыми глазами и автоматическим красным ртом на марсианском лице. Мощные вихри морщин и складок.
- Что вам, Иван?
Я пробую его оживить. Говорю:
- Юрий Петрович, здравствуйте!
А он:
- Что вам, Иван?
Ясно, что это труп. С ним ничего сделать нельзя.
Зайду к своей учительнице музыки - она живет на окраине, за футбольным полем, в маленьком домике с громким звонком. Найду ее у телевизора, отлеплю от головы парик, протру лысину бумажкой.
- Встань! - скажу.
- Ань! - ответит комната.
Возьму из книжного шкафа "Ночь в Лиссабоне" и пойду во двор, читая на ходу. Споткнусь, упаду, высосусь из атмосферы. С глотком колы очнусь в средних веках, задрожу всем жиром, и очнусь вновь - уже в Юб-тауне, на том же месте, в той же мертвизне.
Есть еще девушка - Даша. Отличница. Дома на стене фотки: Даша, Даша, Даша. Мама гордится, проходит и отражается в рамках. Очень сумасшедшая, сухопарая и зловредная женщина. Сука.
- Здравствуйте, девочки!
Труха из комнаты волной, по коридору метет прочь. Значит, развалились на женскую пыль.
Что делать? Кто еще есть в Юб-тауне? Кто пережил мою долгую отлучку - мой глубочайший трип в прошлое на живом снаряде? Кто уцелел? Отлупись хоть одно окно! Оттянись хоть одно веко! Шевельнись хоть один лоскут!
Есть такой Вася Велосипедист. Он живет на улице с красными домами, которая, как багор, зацепила город, и вытянула его на восток, в сторону осени. Вася - осенний лист. Человек, опадающий этажами к рукопожатию, из подъезда выносящий лицо навстречу лицу, хапающий ртом солнечный свет.
- Вася? Вася! Вася, ты жив?
Вася расцвел. Превратился в дуб. Вытеснил мебель, растрескал дом. Пустил корни в водопровод, выпустил стебелек в шахту лифта. Если вызову, порежу васино телесо. Не буду вызывать. Выйду на улицу, постоять, почавкать. Как необычно обнаружить дерево на том месте, где был недорисованный велосипедист. Как необычно посетить свою выдумку, запрограммированную на эпос, а превратившуюся в лесок. Смешно и даже интересно, что Юб-таун не вымер - в нем есть жизнь, но жизнь эта сродни бактериям, обитающим подо льдом на какашечном спутнике Сатурна Энцеладусе. О ней уже неинтересно писать, но наблюдать - захватывающе. Незадавшийся роман обрастает такой диковинной флорой, что даже глазам не верится. Ничего не поделаешь. С Юб-тауном надо попрощаться. Прощай, Юб-таун! Мы оставляем тебя и летим дальше, к другим темам.
Залип в ванную, бросил взгляд в зеркало - и как-то так туда запропастился, что на работу пришел совершенно без лица.
- Что с лицом? - спрашивают.
Ответить не могу, нечем. Жую складками.
- Молчать будем?
Жую.
- Ладно, работай давай.
Работа у меня - писать. Журналистика. Попробуй попиши, когда нет ничего на лице.
- Я тебе кинула тему.
Это по ICQ.
- Поймал.
Когда плохо спишь, день всегда прорывается по частям - сначала чьим-то нечистым словом, потом шипом офисного чайничка, порошочком сахарка, продавливается фаршем через жалюзи, дует, холодит глаз, покуда не поддастся, не треснет лицо, не посыплется кожа на пол; тут подумаешь - мышцы, кости, и в ужасе зырк в черный экран телефона, а там... Сидишь сам такой, одетый капустой, весь расстегнутый и слегка похожий на удивленный... Не знаю, огурец.
И...
- Здравствуйте!
- Здравствуйте.
- Как у нас дела? Заебись?
- Заебись!
- Что, что, что происходит в мире? Обвал? Эволюция? Пиздец?
- Пиздец!
Нормальный рабочий день, нормальный журналистский сленг, брутал-стайл, околобогемный треп, трещотки по всем углам, обо всем матерно и с подковыркой, вскользь по экранам и упорно в окно. За окном - человек. В фиолетовом. С пуговицей. Потертой. Хлипкой. В руке милиционера.
- Отойдите, мужчина! За ограждение!
- Что? Что?
- Вышел! Вышел отсюда!
Огораживают. Митингующих каких-то - перегораживают. Навезли металла, насовали в переулки машинок, накачали рации сипом, нажали, запустили, поехали! Из перехрустья ножек и кордонов достали кое-как какой-то затрепыхавшийся флаг. Понесся мрак, пошла вата по ногам, пошел город по небу, притулился один к холодному каменьку, Маяковский, говорит, помоги, ты же памятник, кто ж тебя посадит, холодненький...
Мама, марш, хоть шаром покати - пусто в кварти
Густо в квартире, этажом ниже тоже полно народу, четырьмя этажами ниже висит полотно скуки - так быстро летит вниз блестящий шар, что лицо в окне размазывается сплошной полосой, с бровями по бокам. Это папа веселится с друзьями - сбросил гирю, чтобы узнать, насколько глубоко она войдет в землю.
Сын на митинге, папа в подпитинге, мама на работинге, сосед в офисед, смотрит и описывает. Это я, обрел лицо.
А там, где густо, сидит в гуще чайник и, отстраняя мокрое белье и любопытные носы, крутит вниз новостную ленту, пересиливая лень и отвращение к стране.
Полдень, лето, центр, Новокузнецкая. Старый дом. Дорогие квартиры. Треснувший фасад. Дыра в ступенях. И на лестнице два поцелуя - один, второй. Воспоминание. Напополам.
Летодень. Ларек. Кап ля. Напротив ларька - па латка с мо роженым, рожей косая продавщица с вызовом смотрит из заброшенной позы. В полиэтилен загоняют юркие руки батон белого, черного бухан, сильный духан не дает договорить, дальше кашель, дальше дорога. Все дальше, впереди парк. По парку движутся листья палые, в парк набегают школьники, пятипалые, листопадные выбирают тропинки, пестицидные разлетаются в небе свеженьком сольненько кукурузнички.
Лето. Сыт. Полусон. Говорит отец, с высоких высот поднимается птах и летит, прицелясь клювом в микробатон. Поднимается пыль из-под ног, поднимается лифт, грузон в лифте очень неслабый, выходит, дышит, бросает тень, телетрезвонит в дверной звонок - большой человек, большой телепат, папин друг, китаец Мин.
Папа с Мином друг друга не слышат, один очень дышит, другой очень мышит, папу Мин может спутать с мышкой, Мина папа - с высокой вышкой. Вот например, такой разговор. "Очень красивый у вас сын", - папе отжижит могучий Мин. "Очень красивый у вас Китай", - Мину открикнет папа-тмин. Зернышко тмина в руке у Мина - это папа, вот это картина! Это совсем не похоже на мышку, это совсем уже надо в больничку.
Что за погода у нас такая, вечно сохнет река морская, вечно стоит на реке пароход, дурак дураком, никуда не идет.
Лето всегда приходит в мае, в самую трещь, в самую стаю раскрыторотых простудных чудищ, ложится расплавленной дымной кучей. В лето влетает растрепанный скворч, не сформированный даже пером, просто круглой сосиской в скворечник, клюв-наконечник, снял, смайл.
Уф, отдохнуть бы, да нету секунды, надо бежать, обожать нескудно - смысл? Смысл скрысился, сбрынзился, сбрызнулся, свистнулся, стиснулся, сбухтыбарахтился. Просто припапилось, просто прикапалось, так захотелось скорее фиговиной в речку отправиться, плыть мимо домиков, как это было когда-то, при Павлике, Павлике Настине, кнастине-свастине, все что сказал, говорю, только снасти - будут еще такие тут тексты, вы офигеете, я говорю вам - просто секс!
Добый вечер. Всем добрый вечер. В эфире Текст FM, и сегодня мы слушаем грязь! Грязь на подошвах, грязь на лице, грязь на пряди, прядь на крови, мозг на свисту, голова на ветру. Протри очки, ботаник! Прочисти глотку, кашленик! Ты слушаешь вечер грязи, ты кушаешь вечер кущей, вонючей собачьей опушкой, тыришь у мамы тыщу, жрешь дорожки платьицем. Это было отступление в сторону... Теперь отступление влево, а вот сейчас будет жестко. Смотрите, почти отвесная стена, на ней женщина. Безответственна, непричесана. Гвоздодером женщине в глаз! Маска Коли на Сереже, снял - снова чист. Женщина №2. Сбей ее! Женщина №3. Скинь ее! Война против женщин? Нет! Война против номеров. Война за чистоту женщин. За полость рта, за плоскость живота. За блеск слюны, за скользкость щек. Помните, кстати, был такой фильм - "Сбрось маму с поезда"? Мдааа... Нет, даже так:
- Помните, был такой фильм - "Сбрось маму с поезда"?
- ...
Наши терки начинают смахивать на подкаст, подкаст небритого, больного нейродермитом Вано. А ведь на самом деле мы ищем сюжет! Начинали с того, что женщина стоит на обрыве - ладно, пусть стоит. Рядом Луна. Очень близко, так что можно засунуть руку в кратер. Желый, мягкий, в глубине хрустящий.
О! Путешествие Артемия Лебедева на Луну. Фотографии на его сайте в разделе "Путешвствстствую". Тема хуя. Тема Лебедев в ракете фаллической формы облетает естественный спутник Земли - старый Тема, седой, с палочкой. Но по-прежнему стильный, очкастый, мазафака стайл. Заказал себе такую ракету, может себе позволить, такой себе необычный старичок с 70-летним ЖЖ. Ну вот, Тема летает вокруг Луны, фоткает что-то, женщина без номера пересиливает гравитационное поле, мощные машины строят футуристический город в районе ВДНХ. Там будет моя квартира. Блядь, вот бы сделать так, чтобы не постареть к тому времени. Все, ладно, это уже для другого выпуска. Это тема следующей передачи. А теперь давайте послушаем Depeche Mode. Хотя нафига? Они депрессивные. Слушаем нашу новую песню. Все, до скорых встреч. До скорых? До новых!!! Бай, детки. БД. Джжжжжж! Музыка.
Титульный лист, рамка, муха, объедок, чашка с разводами от кофе. Ботаник спит головой на клавиатуре. На стенах плакаты Napalm Death, Dimmu Borgir, Cradle of Filth, на кровати надорванная Пенелопа Круз из журнала.
Ботаник (вскидывается). Курсовой проект готов! (Опять роняет голову.)
СОН БОТАНИКА
Глубокое средневековье, канализации нет, все срут прямо из окон над обширным рвом. Женщины ходят без зубов с улыбками и чихают бубонной чумой. Средний возраст мужчин - 20 лет. Кишки наружу, трепещущие глотки грешников. Костры, костры, костры, костры, вместо вечера - глиняная размазня в темноте.
Подземный переход. Молодой человек объясняется в любви девушке. Нет!.. Девушка объясняется в любви молодому человеку!
- Я люблю тебя, - говорит она, - ээээ...
Ей очень тяжело даются слова, у нее в животе камни Финского залива.
- Ничего-ничего, - отвечает молодой человек, - ничего-ничего.
Студия радиостанции "Максимум".
Диджей. А сейчас у нас - средневековый рок! Радио "Максимум" - радио без сантиментов!
Звучит средневековый рок. Средневековый слэм - прыжок с башни на острый забор, средневековый слайд - волосатый живот, вскрытый грязным мечом. Средневековье! Радио "Максимум".
Кухня, интеллигент, газета. Час ночи, два часа ночи, день. "Интеллигент-газета". Интеллигент-телевидение. Интеллигент-Интернет. Все шли на баррикады, а интеллигент стоял и смотрел в окно. "А я стоял и смотрел, как они шли", - пишет он в скрэтчпаде на гуглдесктопе. А потом приходят такие чекисты-девочки, такие все в белом с розовыми погонами и такие: "А щас мы у вас жесткий диск изымем, даааа?" Все, короче, это неинтересно, даже писать про это в прессе никто не станет. Честно, лучше пойти и написать на стене: "ХУЙ". Интеллигенты - уроды. Интеллигенты - пидоры. СРЕДНЕВЕКОВЬЕ РУЛИТ! Жить прикольно ;)
Просыпайся. Просыпайся, просыпуйся, ууу, ссссука моя сыпучая, просыпайся, весна пришла. Весна. Ник Vesna.
InSane> В старых "сталинских" домах в центре Москвы остаются по-прежнему полурассыпавшиеся рамы, между которыми лежит сор. Это так необычно. Так мило. Так красиво. Так забавно)))
Vesna> А? Сорь, ща отходила, тут это... Да, красиво... Ой, слушай, у меня телефон звонит.
InSane> iPhone в коммунальной квартире. Полный пиздец. Мир твоему дому.
Vesna> Чего????
InSane> ХУЙ!!! СРЕДНЕВЕКОВЬЕ-СТАЙЛ!!!11
Vesna is offline.
Век инфомации. Вся информация в одном месте. Один человек капает на бетонную планету в Малой Медвице. Из высокого космоса, с большой трудностью, но проникает через облака и садится на камушек, как ручной медведик. Садится на камушек, соприкасается белым задом с шуршащей незнакомой мерзлотой. Садится под толстой атмосферой, в поту и радиопомехах, в кольцах и солнцах, блестит шлемом немного косо по отношению к земной оси, вверх тормашками по отношению к отдельно взятой сталинской девятиэтажке. Бедняжка. Видит Землю с задержкой в 400 лет.
А ты в это время - живешь на яркой стороне. Крутишь землю ботинком. Имеешь доступ к ядру планеты прямо из-под одеяла. Планета земля. Почему с маленькой буквы? Да пошел нах. Планета земля. Символ планеты земля, быстро, пока не стащил одеяла, пока не увидел утра. Ну, пусть будет поясок червяка. Да, поясок червяка. Червяк под дождем, прядка волос под дождем, чей-то папа под дождем, бежит по червяку, бежит и скользит, а вокруг море, море, по лодке в каждой глазнице, по солнцу в каждой голове, по веслу в каждой руке и папироса под козырьком, а глаз не видать, да-а-а, не вида-а-ать, и глазам не видать, ничего не видать, только воду и весла, ни возов, ни баб, ничего кроме весел и воды, и пары дорогих шузов напротив, не в плане там, ну ты понял, да, не в плане там бутиков, знаешь ли, а в плане того, что сердцу дорогих.
Ботаник давно проснулся, средние века прошли, и мы прощаемся до новых выпусков.
Город Юб-таун, набережная грязного пруда, дом с высунутыми карнизами, верхний этаж, две фигуры в куреве, лето в потеках на стекле. В мусорном компоте плавают бычки, глаза помаргивают, губы берут сигареты и нетерпеливо нукают, сливающиеся реплики ударяют стены.
- Россия - это страна быков! Тут нужно делать бабло и уебывать отсюда...
На лестничной клетке идут дебаты, по телевизору идут дебаты, по ступенькам идут девушка и ее мч, тепло и ясно, тем не менее хочется в кровать, пока не занял ее, по-украински "ліжко", любитель смотреть теледебаты, очень тяжелый, несвободный слишком, вот, блин, папаша, что с него взять, вырастил кактус и завис у ящика, можешь раздеваться прямо тут, видишь, не, я в смысле, разуваться, а, ну можно ииии... В Google Maps мы вот здесь, а вот здесь побеждает Барак, а вот сюда летит корабль "Орион", а вот здесь он, это он, говорю тебе, это точно он, по-английски "on", turn me on...
Две озлобленные утки, одна голая, вторая в прилипших этикетках, пересекают пруд. На косом тротуаре спонтанно кучкуются голуби, выкакивают семки, едят, выкакивают, едят, выкакивают пенсионеру на линзу, вот суки.
На скамейках идут дебаты, на перекрестках стоят в футболках, эти самые, вот суки. По магазину идет этот, ну этот самый, роняет бутылку, бутылка бьется, вот сука, идет клешами вперехлест бывшая пара, бывший - в кино, бывшая - в парикмахерскую, ну как хер манагерский, да пшел нах, вот сука, позади взрывы, на фоне взрывов летит Сталлоне, вот сука, в шестьдесят лет-то, цука, цука! Полоса счастья, полоса несчастья, сплошная полоса, полоса океана, полоса трусов, все в полосах, включая пиджак, весь мир полосатый, чуть-чуть отдохнул - и снова полусон, полузакрытые жалюзи, полузакрытые окна, рука на Alt-F4, что водит рукой, ответ: желание искупаться, о чем еще может мечтать офисный планктон, кроме как снова оказаться в океане и увидеть полосы: счастья, трусов. Турс, турс, турс, турс.
Вращается, не выключается замороченная Earth, высоко в атмосфере сидит зонд, снимает меня и тебя для Гугла, - говорит девушке ее мч, - выше зонда сидят ребята в новом модуле МКС а ля банка пепси, еще выше человек на Луне делает супергрупповой снимок, выше или дальше, уже не важно, лежат метановые моря на Титане, а в очень высокой и супердалекой точке видимой все-таки Вселенной выстроилась очередь к телескопу позырить на звезды, поискать контакта, и в огромных промежутках тучи случайностей, полчища мелких летающих тарелок, по-рок-н-ролльному "foo fighters", самого раздолбайского транспорта на свете, который может доставить человека с равной вероятностью и в США, и на Бетельгейзе, и на кошкину шерстку, и на страницы Кржижановского. В открытом космосе не идут дебаты, не работают будильники, расслабленно плавают раздроченные жалюзи, открытый космос присоединен к каждой комнате, к данной конкретной как говорится нашей комнате, и мы выходим без всяких скафандров, проходим мимо вот этих мужиков, которые дебатируют в предгорьях окурков, свинчиваем по лестнице из тяжелого дома, плывем рядом с бедными утками, мимо пенсионерчика, который трет очки газетой "Завтра", мимо еще чего-то, уже быстрее, на приличной скорости пересекаем город и попадаем в автобус. Попадаем в аудиторию, попадаем в серьезную компанию. Перепадаем в метро и движемся навстречу друг другу. Сцепляемся и держимся, поднимаемся на поверхность. На поверхности идут ноги, несутся сумки, отлавливаются призывники и закупаются табаком спорщики. Все это схлопывается в точку на острие карандаша и расползается по странной закорюке.
- Биг Бэнг, - говорит мч.
- Тыжжжь, - отвечает девушка.
Стоит летний день, стоят утки в пруду, стоят восковые пенсионеры, висят плевки над грязной водой.
Московское метро, час пик. Схлопываются судьбы в поездах, загоняются молодые люди на станциях, чмоки над ухом, мешки под глазами. Юра стоит в центре зала и снимает себя на видеокамеру. У Юры специфический акцент - он проглатывает в словах все гласные кроме последней, активно прожевывает согласные и поплевывает в объектив. Вообще, его речь очень напоминает быструю еду. Временами она упрощается до голой интонации, затем снова обрастает словами, и так до бесконечности. Юра любит междометие "блина", которое не означает ничего и используется только для того, чтобы амортизировать слова внутри фразы, как если бы это были упаковки сентиментальных яиц.
Юра. Блина... (Поправляет камеру, метро трясется.) Блина щас...
Мимо Юры проходит Баба-жук с низкими потрепанными бровями. Она везет за собой так называемую "сумку-тележку" и бессловесно переезжает ей Юрины ноги: сначала одну, потом другую. Начинает удаляться.
Юра. Вы мне, блина, ноги переехали, вы что?
БЖ. Осторожнее надо быть! (Смешивается с толпой.)
Юра (в камеру). Вот так вот... Короче, мы сейчас находимся на станции, блина, "Баррикадная", тут баррикады были, наверно... Пффф... И сейчас мы сядем в поезд, чтобы ехать к моей девушке, которая живет... Блина, в Сиднее! Ссссс... Шутка, она живет на станции... Ой, блина, что это???!!!
Раздается грохот, со стороны платформы летят кейсы, лоскуты одежды, непонятные ошметки, по форме напоминающие сердца. Рядом с Юрой на пол падает оторванная рука. Камера забыта, изображение ходит ходуном и кувыркается. Юрин голос за кадром звучит удивленно и слегка встревоженно.
- Кому-то руку оторвало... Алло?
Изображение стабилизируется, Юра движется вперед, держа камеру как пулемет.
Юрин голос. Блина Doom II!
В кадре появляется небольшой динозавр с окровавленными пилообразными зубами, на которых болтается шарф в желто-черную полоску.
Юра. Билайн, блина... (Нетерпеливо.) Уберись!
Слышны выстрелы, переругивания, отрывистые команды: "На пол, на пол! Огонь! Все в бронепоезд!" Изображение вновь начинает скакать, на долю секунды в кадре появляется озлобленное лицо омоновца за исцарапанным забралом, затем камера долго показывает шатающийся пол и юрины кеды.
Юра. Блина, что за страна такая... Только с автоматом тут можно жить... (Мимо промахивают погасшие фонари, судя по всему, это переход на "Краснопресненскую".) И что, как я теперь попаду к своей девушке? Блина алло?
Запись обрывается, какое-то время виден только черный экран. Когда изображение возникает опять, камера уже не дергается - очевидно, она каким-то образом закреплена на юрином плече, - в левом нижнем укглу кадра покачивается дуло автомата. В левом верхнем углу мигают красные цифры: 85%. Юра тяжело дышит. Он скользит по тоннелю, периодически разворачиваясь, чтобы сделать короткую очередь. Каждый выстрел сопровождается хрюканьем и визгом.
Юра. Твари, блина... Блина ебанутые... (Очередь, визг, тварь совсем близко.)
Сзади раздается подозрительное чавканье, и Юра поспешно разворачивается. Перед ним вырастает облезшее существо с растянутым ртом и пустыми глазами. В тонкой руке оно держит размочаленную сумку-тележку, берет с блестками покрывает его шевелящийся мозг. Существо взмахивает тележкой, экран краснеет, в левом верхнем углу бегут проценты.
Юра (стреляет в упор). Это вы мне ноги переехали!!! Сука!
Существо тяжело оседает на штык.
Юра (включает подствольный фонарик). Here we are, блина... Born to be kings... Блина princes of the Universe...
По тоннелю к нему галопом приближается группа мутантов в пятнистой униформе. Они клацают забралами шлемов и наскакивают друг на друга. Их скорость вгоняет в транс. Сзади стучит колесами сумасшедший поезд.
Юра (опускается в желоб между рельсами, открывает огонь не целясь). Это же, блина, милиция! Пипец, блина...
Картину накрывает черная масса, автоматные очереди рассеиваются трещотками под грубыми металлическими ударами абсолютной жестокости. Запись прекращается. Через секунду она возобновляется, и теперь на экране вместо тоннеля видно низкое серое небо, далекие красные горы и близкий красный песок. Камера лежит на боку, снимает юрину ушибленную голову. Юра лежит без сознания на планете Марс. Его тело постепенно покрывается ледяной коркой. Чуждая атмосфера играет злые шутки с его легкими. Вокруг почти абсолютный ноль. В левом верхнем углу экрана последняя десятка. Ветер приносит инопланетные перешептывания, в камеру свешивается прозрачный ус.
Голос марсианина. Вррхг! Бршшк!
Ус исчезает.
Юра (вздрагивает, изворачивается, чтобы посмотреть вокруг). Что это, блина??!!
Красные горы пошатываются и отпадают, как плоская декорация, открывая на мгновение футуристический пейзаж с закрученными потоками НЛО, на фоне которых два глазастых дерева ошарашенно глядят в камеру.
Голос марсианина. Брркхх!!! Брркххх, мккк пппт сспппссс!!!
Кадр заливает ослепительный свет, запись прекращается и тут же начинается опять. Юра лежит на песке у берега океана, в нескольких километрах от города Аделаида, Южная Австралия.
Юра (встает, отряхивается). Блина... Ай! (Хватается за голову.) Ваще!!! На Марсе, оказывается, ЖИЗНЬ ЕСТЬ!
Мимо проходит Ученый с доской для серфинга в одной руке и пространственной моделью углеродной нанотрубки в другой.
Ученый. I beg your pardon, sir?
Юра (ощупывает свою щеку). There are, блина, lots of flying saucers on Mars, I tell you! And surprised looking trees, and блина эти... Усы...
Джон Леннон (идет по воде и поет в олдскульный микрофон, держа его двумя пальцами). Picture yourself on a train in a station / With plasticine porters with looking glass ties...
Юра. I'm from Russia, my name is, блина, Yura.
Ученый. Oh, great, I'm Nic, and so you say there's life on Mars?
Юра. Блина yes!
Ученый. And you've got pictures of it?
Юра. I've, блина, got a video!
Ученый. Wow, really?
Юра (поет). I am immortal, I have inside me blood of kings-а блина! Excuse me, have you seen my girlfriend?
Ученый. Oh, yeah, she lives just five minutes away from here, no worries, I'll show you. But what about tape? I'm thrilled, man!
Юра. Oh yeah! One moment, please... (Поворачивает камеру к себе, улыбается.) Блина, пацаны... Если вы сморите эту запись, то, по ходу, я стал известным! Щас живем с девушкой в Австралии, блина, и всем советуем... Блина... Не ехать сюда, блина, через Марс!!! (Смеется, забрызгивает объектив.)
Ученый. Hey! Rollover DJ!
Очень давно, еще в школе, я был главным редактором глянцевого журнала. Тогда в стране существовало всего три таких издания: "COOL", "Молоток" и мой "Вестник перемен". Цоя я не слушал, слушал Beatles, политикой не интересовался, и назвал так свое детище просто потому, что большая часть материала появлялась на переменах. Между уроками. Что-то вроде "Вашего досуга", только более жесткий, бесцензурный вариант всего на одном листе в клеточку с пиписьками на полях.
Я работал один. Все бесились, ходили на головах, лупили друг друга книжками, поливали друг друга из лейки, а я сидел среди этого содома и писал. Я брал самые интересные темы и делал короткие заметки одной строкой. "Шок: Саид принес в класс вырезанный из картона член и показал его Наташе". "Вот такой Бетховен: Во время прослушивания "Лунной сонаты" на уроке музыки с крыши свесился толстый провод, который болтался на ветру и стучал в окно, привлекая всеобщее внимание, из-за чего учительнице пришлось встать и задернуть шторы. На короткое время класс погрузился в темноту". Фаллическая тематика, конечно, преобладала.
В середине 90-х появилось слово "секс", которое многие сначала неправильно транскрибировали как "сэкс", и мой журнал стал одним из первых, кто осмелился вынести его в заголовок. Надо сказать, к тому моменту у меня уже была довольно широкая сеть корреспондентов, один смотрел в окно, второй капал слюной на дневник за последней партой, еще трое фрилэнсеров освещали события в городе - драки рэпперов и металлистов, наркотрафик, аномальные явления. И вот, однажды, во время урока литературы мне пришла молния с бэков - так назывались задние ряды на профжаргоне: "У Фольгиной в тетради первые четыре буквы слова "СЕКСТИНА" обведены жирно". Изучали как раз формы поэтической речи. Я к ним относился пренебрежительно, сам всегда нарушал. Рядом дышала тучная соседка, блондинистая с черным. Ее толстые пальцы цепко схватили конфиденциальную записку. Сырая информация утекала в массы.
- Баранов! - возмутилась учительница. - Прекрати бузить!
Я вскрикнул и выпустил мятый листок из рук. Туша медленно шевелила губами - к девятому классу она все еще плохо читала. Ее глаза округлялись. До нее доходил смысл сообщения. Она повернулась ко мне и зажевала губами.
- Ты знаешь, что ты сделал? - прошипела она.
- Знаю, - спокойно ответил я.
- Нет, ты даже не представляешь, что ты сделал, - ответила туша, и неожиданно я понял, что точь-в-точь то же самое говорит ее огромная мамаша, работающая воспитательницей в детском саду, развитому восточному ребенку, который вместо куполов вырезал из фольги огромный блестящий фаллос.
- Фольгина! - завизжала туша, перекрывая звонок. - Ты знаешь, что про тебя пишут?!
Вечером я сидел дома и ел популярную шоколадку "Lion". Сейчас таких уже не выпускают. Она была вкусная, очень вкусная, я ел ее и ощущал себя диким, отчасти она мне нравилась еще и из-за рекламы, где брутальный мужик гонялся за львом на мотоцикле под хард-рок. Я любил хард-рок и шоколад, ничего не мог с собой поделать, иногда так накатывало, что просто держите меня семеро. И вдруг в дверь звонят.
Мама. Ваня, ты кого-то ждешь?
Я. Нет, а кто это может быть?
Мама. Не знаю, может, картошкой торгуют.
Я. Наверно.
Позвонили снова. Это были они, я чувствовал, Фольгина и ее родители, я слышал их голоса на лестнице, слышал, как капает тушь на бетонный пол, она рыдала, мать в негодовании, рвет и мечет, отец кивает, он инженер-ракетчик.
Кухня, четыре фигуры в жидком яичном свете.
- Проституткой? - переспрашивает моя мама и смотрит с изумлением на зареванную Дашу Фольгину и ее растрепанное семейство.
- Да! - кричит мама Даши. - "Танцевала на шесте в ночных клубах и по выходным работала проституткой", - так было написано в этой так называемой статье вашего сына. И... (Прерывисто мычит, машет руками.) Этих... Его сообщников!
Мама. Ваня, это правда?
Я. Ничего я не писал! (Уже полчаса с трудом сдерживаю слезы, но Фольгина, похоже, засекла и потом в школе всем расскажет.)
Мама Даши. Конечно, не писал он! Посмотрите на него! Он не писал, а! Какой!
Мама. Подождите, вы говорите, у них был какой-то журнал?
Мама Даши. Да, подпольный журнал! В нем писалось о том, что моя Даша - проститутка, и ходит по ночным клубам, и что-то там, якобы, на шесте она что-то, и все, все там было, и сексы, и все, как говорится, по полной! Но это бред, нонсенс, какой шест?! Какой ночной клуб?! Назовите название! Что вы скажете?! Название! (Ерошит волосы, сыплет перхотью.)
Мама. Только об этом, что ли, писали?
Мама Даши. В основном да, как правило, у них было, да, об этом и не только, как говорится, ха-ха, ух-ха-ха, псс. (Глубоко вздыхает, обдергивает кофту.)
Мама. Ну все, спасибо, что рассказали.
Фольгина. Я не проститутка!
Я. Сейчас вернусь... (Убегаю, реву.)
Мама Даши. Уж вы объясните ему, ЧТО ОН СДЕЛАЛ! А то он такой у вас, сначала Даша-проститутка, потом ночной клуб, что дальше? Как говорится, кто следующий?! В ночной клуб... (Накидывает пальто, утряхивается.) Какой такой ночной клуб? Спасибо. (Выходит на лестничную площадку.) Даша у меня плакала, ее подруги плакали. Какая может тут быть речь... И о чем... (Загружается в кабину.) Даша, иди сюда. И что... (Ищет кнопку вызова.)
Мама. Вот, первый этаж.
Мама Даши. Да-да-да, спасибо, как говорится, и ночные клубы, это дааа, это нет слов, нет слов... (Нажимает кнопку, продолжает говорить за дверями.) Зачем это? Кто? Как? Что? И? А? Куда?.. (Постепенно стихает.)
Мама возвращается, перекуривает и идет ко мне в комнату. Застает меня за уничтожением рабочего блокнота.
Родительское собрание, 97-й год, тухло и вязко в дырявых креслах, вздыхающих под штопаными попами.
Классная руководительница. А вот Ваня Баранов, автор сексуальной заметки, ха-ха, а вот Ваня Баранов - это, конечно, отдельный случай, этот Ваня Баранов.
Мама. Позвольте, я зачитаю эту нашумевшую заметку.
Все. Ваххх, вххх, вффф...
Влетает ветер, дребезжат стекла. Слышны отдельные слова: "...секс...", "...жирно...". Мелькают ляжки, ожесточенные лица, деревья вокруг школы пригибаются, машины размазываются по улицам, в панельных домах начинают беспорядочно мигать окна, по стенам ползет плющ, распускаются цветки акации, лопаются стручки, семена всасываются в землю, стремительно меняющую рельеф под стаями черных ботинок, мелькают кеды, горизонт полыхает салютами девятого, двадцать третьего, девятого, двадцать третьего, ураган налетает на газетные прилавки и сметает журналы "Столица", "COOL" и "Молоток", часто моргающие продавщицы зарастают номерами "Космо" и "Men's Health", обложки вспыхивают и горят заголовками: "СЕКС возвращается", "СЕКС без партнера", "12 способов сделать СЕКС незабываемым", "СЕКС в Зарекалье", "СЕКС на грани возможного".
Я стою на широкой улице, мое лицо секут скоростные мухи, прохожие постепенно замедляются, настает летний день. Легкий ветерок шевелит мои волосы. Волосы спадают на плечи, лезут в рот. Передо мной возвышается огромный плакат: "Только честно: когда у вас последний раз был СЕКС?"
- Когда? - спрашивает подошедшая вплотную незнакомая девушка, немного похожая на Фольгину.
- Э-э-э... Что?
- Оттягиваешься по ретро, чувак? Все понятно. (Раздевается.) Сейчас я тебе все объясню, секундочку.
Над головой пролетает разграффиченное НЛО, из люка десантируются хайрастые музыканты, за ними падают инструменты. Включаются гигансткие вентиляторы.
Дэймон Элбарн. Breakout!!!
Дима Билан. СЕКС!
Navigate: (Previous 20 Entries)