| Рассказка |
[18 Dec 2005|12:07am] |
| [ |
mood |
| |
 worried |
] |
| [ |
music |
| |
Dave Matthews Band |
] |
Переключатель
Чёрный квадрат пустоты в обрамлении дверного косяка — так выглядят шедевр Малевича и подъезды его Города, в общем-то, тоже шедевры умалишённой советской архитектуры. Спроектированные так, чтобы поглощать серую массу советских граждан, обглоданных за день системой строительства светлого будущего, они пытаются уловить веяние Нового времени, и теперь, наученные американским стандартам приветливости а ля Макдональдс, разевают слепые пасти натянуто приветливо и умышленно дружелюбно.
Простирая вперёд руки, Жанн погружается в чёрную жижу комнатной температуры, передвигает ноги медленно, словно подводную мину, ожидая первую ступеньку. Именно она откусит носок его ботинка и ещё долго будет издавать чавкающий звук, утопающий в эхо его следующих шагов. Медленно ступая в темноте, ощущая адреналиновый холодок в крови, он считает и, опустив ногу на последнюю, двенадцатую, ступеньку, переводит дух и чувствует щекочущее облегчение покорителя Эвереста. После лёгкого нажатия, в темноте воспаляется красный фурункул кнопки, а ещё через несколько мгновений распахивается лифт. Ожидаемый в этой давящей темноте, как друг и спаситель, он сперва ослепляет светом, а уже потом принимает Жанна в свои объятия. И уже в ускользающую щель между закрывающимися дверями лифта он видит испуганные глаза старушки, живущей на первом этаже, мирно чистившей на ступеньках картошку до его появления во чреве ночного подъезда.
Глаза ещё не успевают адаптироваться к свету, когда приходит черёд привыкать к темноте. Отыскав скважину дверного замка опять-таки на ощупь, Жанн сначала никак не может попасть в неё ключом, а затем долго ковыряет, пока замок, наконец, не проворачивается. Он облокачивается на уже отпертую дверь, пожалуй, чтобы перевести дух, провожает взглядом воображением нарисованную на потолке птицу и, как-то болезненно поморщившись, словно из последних сил, распахивает дверь.
Яркий свет ослепляет его — прожекторы светят прямо в глаза. Зрители видят появившегося на сцене человека, тщетно пытающегося закрыть руками слезящиеся глаза. Его лицо изображает мучительные гримасы, тело изворачивается. Он некоторое время сражается со светом, но затем его руки опускаются к бёдрам, а тело словно обмякает. Видно, как из глаз человека бегут слёзы, и зрители поражены мастерством актёра, а он проводит ладонями по изображению зала впереди и чуть слышно говорит: «Всё. Довольно». И в его голосе звучат нотки усталости, надломленности, опустошения. Он роняет на пол глаза и становится безликим. Безликим, как цементный столб. Он уже может не уходить со сцены, так и стоять весь спектакль, теперь уже никем не замечаемый. А зрители окажутся захваченными действием, и редкий из них подумает: «Если бы вот только этот полупрозрачный столб посреди сцены не мешал следить за ходом спектакля». Он простоит так несколько дней и ночью рассыплется в пух и прах, чтобы утром уборщица обнаружила на сцене тонкий слой серой пыли и кожаные ботинки с развязанными шнурками.
«Всё. Довольно» относится и к ней, его серебристо-шёлковой Наде. Теперь уже, правда, не серебристой и не шёлковой, но всегда милой его сердцу девочке с зелёными ногтями, какой он знал её с первого и до сегодняшнего дня их общения.
Прошли времена — и теперь в это верится с трудом, — когда они были совсем чужими. Вернее, чужими они не были никогда — только плохо знакомыми. И в этом есть своя прелесть. Плохо знакомых людей связывают лишь пара десятков совместных улыбок да две большие пуговицы случайных уличных встреч. Они безумно стесняются друг друга и тщательно выбирают темы для разговоров. Им катастрофически не хватает совместного общения, чтобы снять напряжение и тщательнее разглядеть друг друга. А пока между ними — грохочущий город, несколько совместных знакомых и километровая пропасть молчания со сломавшимися светофорами на обочине.
В тот самый первый день их встречи они таяли вместе на диване, в зале, по которому разливалась мелодия Яна Тирсана. «Это не слёзки, но ведь кто-то же должен вернуть вселенной монетку грусти взамен трёхминутной нежности, которую дарит музыка», — объясняла Надя, и всё в тот вечер было сказочно и неповторимо: его низкий голос, шёпотом озаряющий темноту, её, будто заколки, звёзды в волосах. Они были так неуклюжи в этом обширном озере кожаного дивана, что дважды чуть не тонули в коварной лагуне подлокотников, но, выплывая на поверхность, поддерживая друг друга за руки, захлёбывались снова и снова — музыка не оставляла шансов. И однажды, чуть совладав со стихией, Надя прикоснулась спиной к его локтю, отчего позже он заметил: «Спасибо, у тебя очень тёплая спина».
Когда полуночный поезд метро с Надей закатился в тоннель, как буквально несколько часов назад закатилось за горизонт солнце, он почувствовал замершую грусть и замёрзшие кончики пальцев на ногах, и тайную Надежду, что всё произошедшее с ними сегодня — не сон и не сказка, а значит, оно непременно повторится, только это будут совсем другой день, совсем другое небо и разговоры будут совсем о другом.
Вернувшись домой, он писал ей вдогонку письмо, а ночь влетала в левое ухо, чтобы выбраться из правого.
«Спасибо за атмосферу, за светлое озарение, которое чувствую после встречи, спасибо за темноту, которая разделяла наши пальцы на две перекрёстка. Спасибо за душевный уют, который, знаю, сохранится лишь до завтрашнего утра. Но это будет прекрасная ночь, полная звоночков и автомобильных гудков. Это будет ночь, когда все восемь миллиардов дождей, которые выпали на мою душу, покажутся такими прошлыми и глубоко забытыми…
…Сегодня впервые хочется слиться с темнотой. Чувствую, в ней ещё остались взгляды, голоса и ноты, столь милые сегодняшнему сердцу. Ночная темнота — это паутина, сплетённая по специальному эскизу моей памяти. Новое в ней — лишь запах сирени, доносящийся с письменно стола. Там, в вазе для тюльпанов, цветёт маленький кустик. Крохотные цветочки, то нежно розовые, то насыщенно фиолетовые, осыпаются на мой стол. Буду дышать…
…Жалко, что нельзя прямо сейчас позвонить, чтобы досказать всё то, что не было выражено в присутствии чьих-то дополнительных ушей. Жалко, что все эти слова канут в Лету. Жалко, что мы никогда не попробуем той вафли, что произрастает в твоём позвоночнике…
…К счастью, очень многое успело произойти с нами за безвозвратно ускользнувших в прошлое четыре часа. Спокойной ночи».
И ночь действительно была спокойной, умиротворённой, и звёзды в серебряных тарелочках грели небесным светом.
* * *
Этот разговор вообще не стоило начинать, но она начала. Она зачем-то заговорила о любви. Вернее, она сначала зажгла свечу на столе, погасила остальной свет, подумала о завтрашнем раннем пробуждении на работу и заговорила о любви. Он даже не успел предупредить, что это запрещённая тема в его жизни, что есть целый список таких тем, обжигающих и слишком личных, список из двух пунктов, один из которых — любовь.
Пусть заговорила она аккуратно, но эффект оказался ошеломляющим. И даже прежде, чем она обмолвилась, он почувствовал это — жизнь научила угадывать «не люблю» по запаху. И в аромате этом было многое: запах мёртвых цветов и разбитых чашек утреннего кофе, запах неубранных постелей и постороннего мужского парфюма. И путь компоненты его менялись, стирались из памяти и ускользали навеки, «не люблю» приходило даже через трубку и на этот раз могло пахнуть зажжённой настольной свечой или мокрыми после душа волосами.
— Я очень не хочу… мне бы не хотелось… я очень надеюсь, что ты в меня не влюбился. Я сначала думала, была почти уверена, что ты всё-таки это сделал. Твоё последнее письмо, почти все твои письма, твой взгляд в тот вечер, почти все твои взгляды — это так сложно выразить… я почти уверена… Но потом я подумала: глупости, зачем я всё это придумала. Обычные добрые письма, взгляды человека с большим сердцем. Они потому и одинаковые, что сердце слишком большое. И я решила нет, он не влюбился. Он вовсе не влюблялся. Ведь правда же? Скажи.
— Милая Надя. Я вовсе не влюбился. Я попросту не успел. Были мысли, были тысячи нежных образов, вызванных тёплой спиной, фразами, дающими надежду, сладким запахом духов. Была даже ночь, когда, выставленный на мороз в тонком гольфе и шарфике наперевес, думал и совещался со звёздами. Но так ничего и не было решено. Была простуда, висели гирлянды из страдающего носа, горела голова синим пламенем. А сегодня позвонила ты, и всё решила. Не беспокойся. У меня внутри есть переключатель: опускаешь вниз — и ничего не произойдёт. Не будет выбросов адреналина, не воспалиться сердце, не появится любовь. Это так просто. Это так болезненно просто. Словно громадная серая жижа расползается по тротуару. Мне не составит труда оставить его выключенным. Успокойся.
И она успокоилась, положила голову на мягкий подлокотник, сомкнула веки и задремала, чтобы проснуться навстречу новому дню и улыбнуться.
Он выключил сердце, заварил кофе с корвалолом, закурил. Дым таял, остывал кофе. Жанн думал: «Всё объяснено. Не осталось вопросов. Чудесный переключатель. Только в последнее время он всё чаще остаётся выключенным. И это сводит с ума».
|
|
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
haute_called's journal
optimistic
